Слухи » Новости и СМИ » Спорт » «На высоте 8700 метров я понял, что все, совсем космос»
«На высоте 8700 метров я понял, что все, совсем космос»

Подняться на Эверест без кислорода, первым побывать на пике Тулаги и забраться на вершину Лхоцзе. Истории петербуржцев, покоривших самые высокие горы мира

Почему на высоте 8500 метров сложно даже надеть куртку, каково подняться на Эверест без кислородного баллона, как привыкнуть к сильному перепаду высот и бороться с холодом и что чувствуешь, забравшись на вершину, на которую еще не ступала нога человека?

Петербургские альпинисты, покорившие десятки и сотни мировых вершин, рассказали «Бумаге» о том, как они готовились к восхождениям и что происходило с ними во время самых экстремальных экспедиций.

Мастер спорта, инструктор альпинизма, чемпион России

— В душе я всегда был спортсменом. В ранние студенческие годы я занимался спортивным скалолазанием, держал форму. Но постепенно мне захотелось большего, и я перешел на восхождения на настоящие горы. Маршруты я выбирал на невысокие и простые вершины — в силу нехватки опыта. Мне этого хватило, чтобы превратить альпинизм в хобби, которое остается со мной до сих пор.

Мне было 19 лет, небольшие высоты — до 4 тысяч метров — и легкие скальные маршруты были для меня самыми подходящими. Помню, мы однажды поднялись на пик горы, и я увидел небывалые пейзажи, почувствовал приятное физическое напряжение и не захотел терять эти ощущения. С тех пор я смотрел на своих старших товарищей, которые делали более сложные и трудные восхождения, и стремился вырасти в спортивном плане до их уровня. Так я загорелся романтикой гор.

Поначалу мне казалось, что на многие пики залезть нереально. Но ведь если люди это делают, значит, и я могу, думал я. Тренируясь, покоряя вершины всё выше и выше, я постепенно на деле понимал, что это действительно возможно.

С тех пор я смотрел на своих старших товарищей, которые делали более сложные и трудные восхождения, и стремился вырасти в спортивном плане до их уровня. Так я загорелся романтикой гор

В это же время я стал осознавать, что альпинизм — это не только интересные истории и красивые фотографии или удивительные приключения в различных уголках света, но еще и безумные физические нагрузки в нечеловеческих условиях. Некоторые заканчивают, когда сталкиваются с такими трудностями, а я это принял. Ну и попал.

С тех пор я побывал на многих вершинах. Помимо Эльбруса, высшей точки Европы, были и другие, более серьезные: пик Коммунизма, пик Ленина, пик Корженевской, пик Хан-Тенгри, пик Победы — все они высотой более 7 тысяч метров. Всего я побывал более чем на 100 различных горах в разных уголках света.

К 2013 году я понял, что у меня уже достаточно высотного опыта, чтобы выжить на высотах выше 8 тысяч метров. Для покорения мы с группой выбрали пик Лхоцзе — 8516 метров над уровнем моря — нетуристический и некоммерческий восьмитысячник в Непале, в горной системе Гималаев.

Фото из личного архива

Лхоцзе соседствует с Эверестом: он на несколько метров пониже, но при этом технически сложнее. На Лхоцзе, в отличие от Эвереста, всё нужно делать самим: там нет веревок, нет инструкторов — ты предоставлен сам себе. Ну и он дешевле многих восьмитысячников. Так как мы смогли найти финансирование экспедиции, нам не пришлось платить несколько десятков тысяч долларов, как это обычно делается при восхождении на такую высоту.

Времени было немного. Буквально за две недели мы собрались и поехали. Прилетели в столицу Непала, там получили соответствующие бумаги, купили продовольствие, недостающее снаряжение. И полетели в горную часть страны.

Такая экспедиция занимает много времени. Только до подножия горы мы шли по горным тропам около недели. Крайнее селение находится на высоте 4000 метров: там еще есть жизнь, а воздух насыщен кислородом.

Крайнее селение находится на высоте 4000 метров: там еще есть жизнь, а воздух насыщен кислородом

Базовый лагерь (место для длительной стоянки — прим. «Бумаги») мы разбили на высоте 5300 метров — это почти высота Эльбруса. Вокруг — ничего: ни растений, ни животных. Один камень, лед и горные галки, которые летают здесь. Мы начали жить, акклиматизироваться.

Первое время ты привыкаешь к высоте: терпишь головную боль, апатию. Но вскоре организм адаптируется, и ты начинаешь совершать акклиматизационные выходы на другие высоты. У нас таких выходов было три, каждый из которых на 1000 метров выше предыдущего. Выход продолжался несколько дней, чтобы организм постепенно привыкал к низкому давлению и недостатку кислорода на высоте. Спустившись, мы останавливались по несколько дней в лагере и отдыхали: смотрели фильмы, разговаривали обо всем, о чем только можно. Отдохнули — и снова в путь.

Спускаясь каждый раз в базовый лагерь с высоты 6300, 7000 или 7900 метров, ты уже воспринимаешь его как родной дом, где нет ни гипоксии, ни усталости. Я вообще перестал в какой-то момент ощущать, что базовый лагерь находится на серьезной высоте.

Спускаясь каждый раз в базовый лагерь, ты уже воспринимаешь его как родной дом, где нет ни гипоксии, ни усталости

В это время меня поддерживала поставленная цель. Надо было дойти до вершины. Через месяц мы поняли, что организм готов, а погода хорошая. И предприняли штурмовой выход.

Когда доходишь до высоты выше 7600 метров, организм перестает восстанавливаться: ты не можешь отдыхать — только меньше уставать. Даже зашнуровать ботинки, надеть куртку — это серьезная работа.

С 7900 метров до вершины пика Лхоцзе мы шли часов восемь. Что чувствуешь на вершине? Что сделана только часть работы и осталась еще половина: нужно спуститься вниз живым и невредимым. Восхождение заканчивается лишь внизу — только там возникает радость и чувство завершенности.

Когда мы спускались и уже почти подходили к базовому лагерю, нам нужно было пройти через нагромождение огромных льдин размером с пятиэтажные дома. Это была бесконечная череда наваленных друг на друга пятиэтажек изо льда в хаотичном порядке: какая-то висит, какая-то наклонена.

Мне нужно было спуститься по веревке, висящей на одной из льдин. Я тогда встал, пристегнул страховочное снаряжение. И у меня будто видение: что-то мне не дает ступить вниз. В таком состоянии я стою секунд 10 — и вдруг противоположная льдина, под которой я должен был оказаться, обрушивается и сметает всё на своем пути. И я до сих пор не разобрался, что это было: может, опыт, может, мистика, может, седьмое чувство.

Что чувствуешь на вершине? Что сделана только часть работы и осталась еще половина: нужно спуститься вниз живым и невредимым

Только внизу у меня появилось чувство спокойствия и удовлетворения: два месяца у меня была цель, к которой я шел, а сейчас всё сделано, всё в порядке. Мы добрались.

Самое интересное, что после случая со льдинами у меня и мысли не было бросить альпинизм. Такие мысли возникают лишь изредка, когда ты в жуткий мороз сидишь, стучишь зубами и думаешь, зачем ты во всё это ввязался, — лучше уж на море.

Альпинизм позволяет мне реализовать мои спортивные амбиции, бывать в самых разных и интересных местах по всей Земле. Я попадаю в совершенно другой мир, постоянно нахожусь в физическом «напряге», который позволяет другими глазами смотреть на обычную жизнь. И продолжаю.

Вообще, этот спорт не более опасен, чем езда на велосипеде по городу. Конечно, мир гор таит в себе много опасностей, но на то человеку и дается голова, чтобы уметь преодолевать трудности, минимизируя возможные риски. Горы живут по своим правилам — и эти правила нужно соблюдать. Любые несчастные случаи в горах, да и не только, — результат человеческих ошибок, а не стечения обстоятельств.

Мастер спорта по альпинизму, лауреат премии Piolet d’Or2, многократный чемпион России

— Я уже не так активно занимаюсь альпинизмом, как раньше. Сейчас мне 59 лет, у меня два внука, с которыми хочется проводить больше времени. У меня были товарищи, ушедшие из жизни в больших горах: на их место не пришли альпинисты, с которыми можно восходить.

В горы я впервые поехал ровно 40 лет назад. Шло лето 1977 года, я окончил первый курс матмеха ЛГУ, и совершенно случайно меня распределили в секцию альпинизма. Мы с командой поехали на какую-то небольшую гору на Кавказе — и без труда прошли ее.

С тех пор я полюбил высоту, постоянно испытывал себя. В основном держался средним из всех, но при этом чувствовал себя лучше других, находясь на вершине, где остальным становилось сложнее дышать. Тогда мне стало интересно, докуда смогу подняться без кислорода.

Постепенно я совершал восхождения с университетской сборной, потом — еще и с городской. Гора за горой — и я стал «Снежным барсом» (награда за восхождение на самые высокие пики СССР — прим. «Бумаги») в 26 лет. На этом я не остановился: сейчас у меня уже не помню сколько восхождений на небольшие горы, около 50 подъемов на семитысячники и пять — на восьмитысячники, в том числе два на Эверест.

Сейчас у меня уже не помню сколько восхождений на небольшие горы, около 50 подъемов на семитысячники и пять — на восьмитысячники, в том числе два на Эверест

Самым запоминающимся за всю карьеру был, наверное, первый Эверест. Мы, петербургские альпинисты, когда только появились компании с деньгами и уже не нужно было получать разрешение на выезд за границу, очень хотели посмотреть, что это за Эверест. Но у нас не получалось найти спонсоров, чтобы заплатить огромную сумму за вход.

Тогда я старался накопить силы для Эвереста. Я мечтал об этом, работая гидом и проводя по четыре экскурсии на семитысячники в год. Я постоянно бегал кроссы, марафоны, ходил на скалодром. Слава богу, организм это запомнил. Не знаю, что было бы, если бы не эта подготовка.

Наступил 2003 год, прошло ровно 50 лет с первого восхождения на Эверест, и спонсоры нашлись. Они собрали международную команду альпинистов, дали нам необходимое снаряжение, и всё сложилось — мы поехали. Тогда же поехали еще несколько групп альпинистов. В общем, я был дико рад.

Правда, еще в начале восхождения я понял, что многие участники этой команды и других групп гораздо хуже приспосабливаются к высоте. Я поднимался туда, где они еще не навешали веревки.

Всё самое интересное началось, когда мы уже прошли акклиматизацию, поставили второй лагерь на высоте 7800 метров. У всех были кислородные баллоны, предвиделся предмуссонный период (стабильная погода, пригодная для восхождений — прим. «Бумаги»). Оставалось только переждать в базовом лагере ураган (предшествует предмуссонному периоду — прим. «Бумаги»), а после — поставить штурмовую палатку перед пиком.

Мы вернулись в базовый лагерь и начали смотреть в подзорную трубу. Видели, что ураган разбушевался сильнее, чем планировалось: он сметал все палатки и продовольствие, которые оставались на той высоте. Почему-то именно наш лагерь [размещенный на высоте 7800 метров] частично остался цел. Испортились лишь несколько баллонов с кислородом, повредились пара палаток. Стало понятно, что выдвигаться нужно сейчас.

Ураган разбушевался сильнее, чем планировалось: он сметал все палатки и продовольствие, которые оставались на той высоте

Было принято решение, что наша группа разделится на несколько подгрупп. Я был в той, которая выдвигалась первой. Всего в подгруппе нас было трое: два парня с кислородом, и я — без него. Нам нужно было поднять штурмовую палатку на высоте 8300 метров, принести туда газовые баллоны и еду.

Из-за того, что ребята несли кислород, большая часть продовольствия была у меня. Но за счет того, что я был без кислорода, мне удавалось двигаться быстрее. В какой-то момент я решил, что приду быстрее, найду место для лагеря и установлю всё.

Когда ребята подходили, палатка уже была готова. Мы приготовили пищу и легли спать. Напали морозы. А мне было еще холоднее: у меня нет кислорода, тепловыделение организма не работает. Поспать не удалось.

Когда наутро все выходили, я намеренно делал это последним, чтобы подольше оставаться в тепле. Но выйти пришлось, и мы пошли вверх.

На полпути к пику, отстав от всех из-за усталости, я пришел ко «второй ступени» [Эвереста] (находится на высоте 8610 метров — прим. «Бумаги»). Это место, где горные плиты наложены друг на друга и похожи на лестницу. Люди там поднимаются на веревках. В этот раз альпинистов там внезапно оказалось больше сотни. Я понимал, что, если не предприму ничего экстраординарного, просто замерзну там насмерть.

Пропустить меня вперед все отказались: большинство этих людей были здесь на экскурсии, с гидом. Говорили, что я-то без кислорода, а у них он может закончиться (в случае если на такой высоте у человека закончится кислород, он может умереть — прим. «Бумаги»). Мне пришлось лезть без веревки, самому, цепляясь ногами и руками. Спасало лишь то, что пик уже был виден из-под облаков.

На высоте 8700 метров я понял, что всё, совсем космос: мне не хватало энергии, чтобы следить за приборами по измерению состояния тела. То, что я раньше делал на автомате, теперь приходилось, будто роботу, просчитывать в голове: сейчас я посмотрю на руку, через пять минут — на ногу.

То, что я раньше делал на автомате, теперь приходилось, будто роботу, просчитывать в голове: сейчас я посмотрю на руку, через пять минут — на ногу

Последние 100 метров до вершины я шел сильно перегруженным: движения были настолько замедлены, что их было сложно контролировать. Я решил не останавливаться, а уже дойти и сделать, что требуется.

И я добрался. На высоте 20 наставленных друг на друга «Лахта-центров» (высота башни — 462 метра — прим. «Бумаги») чувствуешь себя усталым покорителем всего. Ты дышишь легко и свободно, но кажется, что не вдыхаешь живительный кислород. Пульс бешеный. Пошевелить хоть одной частью тела — преодоление себя. По ощущениям это может разве что слабо сравниться с тем, когда ты за несколько минут забежал по лестнице на какой-нибудь 40-й этаж здания с завязанным на голове мешком и хочешь остановиться, а твое тело бежит дальше.

Каким-то образом я стал первым из России, кто в тот год покорил Эверест. Красиво там: никого и ничего нет, сплошной снег. На пике я встретил прибалта, который тоже стал первым от своей страны. Мы договорились, чтобы он сфотографировал меня, а я — его. Нам обоим хотелось просто быстро запечатлеть этот момент на фото и видео и начать спуск.

Спуск был легким. Я даже встретил своих товарищей, которые отказались от восхождения из-за усталости. Ночевал я в лагере на высоте 7800 метров. Оказалось, я был единственным, кто шел без кислорода. Хороший подъем, часто припоминаю его.

После этого восхождения я отдыхал и восстанавливался дома. У меня такое строение организма, я могу это вынести: спасибо крепким бабушке и дедушке. На мое здоровье даже этот Эверест особенно не повлиял — я начал чувствовать себя только лучше.

Вообще, такой экстрим в горах помогает убить страх в обыденной жизни. Ты просто уже не можешь сильно переживать из-за сломанной машины, если сам смог подняться на высоту птичьего полета.

Сейчас интенсивность моих спортивных действий уменьшается из года в год. В большинстве случаев я хожу по классическим маршрутам в качестве гида. Мне нравится учить людей, чувствую себя прекрасно.

Мастер спорта по альпинизму

— Всё начиналось, как обычно в этом деле, с любви к природе. Когда мне было лет 15, я побывал в горах на Кавказе и решил, что хочу ходить не только к подножию, но и на вершины.

Летом этого же года я поехал на альпинистские сборы и получил титул «новичок-альпинист России». Я ходил на горы Сибири и Кавказа — все они порядка 4 тысяч метров. До сих пор у меня альпинизм остается на любительских началах — к работе это отношения не имеет. К сожалению, деньги на этом зарабатывать тяжело.

Стоит понимать, что сложность [восхождений] не только в высоте, но и в маршруте, который ты выбираешь. Когда мне стало хватать опыта, я загорелся идеей самых сложных пиков, до меня еще не покоренных. Я хотел совершить условное географическое открытие: попасть туда, куда еще не ступала нога человека.

Фото из личного архива

Своей целью я выбрал пик Тулаги — 7059 метров — в Гималаях. Для восхождений его открыли лишь в 2003 году. На тот момент это был один из одиннадцати непокоренных семитысячников. На него пытались попасть несколько групп альпинистов со всего мира, но долгое время ни у кого не выходило. Мы с группой какое-то время следили за этим, а потом нашли спонсора и решили попробовать сами.

С командой из четырех человек, каждый из которых на тот момент был мастером или кандидатом спорта по альпинизму, выдвинулись в сторону горы в 2013 году. Как обычно, приехали в Непал, подготовились, забрались на 6000 метров. Но один из участников заболел — пришлось уходить.

На тот момент Тулаги был одним из одиннадцати непокоренных семитысячников

С тех пор идея [покорить этот пик] не покидала нас. В 2015 году мы подготовили тактический план получше, решив подойти к горе с другой стороны. Это опаснее, так как ты не знаешь, что может упасть, а что нет (например, камни, снег или лед— прим. «Бумаги»). Мы взяли с собой только самое необходимое и выдвинулись.

Вместо большого лагеря мы разбили туры, такие пирамидки из камней. Чтобы не потеряться, использовали электронные средства навигации. Восхождение было стандартным, как и любое другое сложное восхождение, ничего не предвещало бед. Когда мы были практически у пика Тулаги, поставили палатку, чтобы отдохнуть. Поспали и пошли дальше. Вернувшись туда же через два дня, палатки не обнаружили — только снег. Сошла лавина.

Из-за этого мы чуть не лишились всех ледовых инструментов. Пришлось копать снег, но обнаружить удалось лишь ледоруб. Решили, что этого хватит. Хватило. После этого мы за пять дней дошли до пика.

Пришлось копать снег, но обнаружить удалось лишь ледоруб

Если вначале мы шли со страховкой, то на последнем участке перед вершиной отвязались от веревок. Так мы добрались до вершины. Ступив впервые за всю историю человечества на эту гору, чувствуешь только то, что задумка выполнена. Крикнули «ура», сфотографировались, ушли. Было приятно, но ничего большего. Потом, уже когда мы осознали, что сделали, появилось какое-то особое чувство, не передаваемое словами.

Не менее круто было и то, что у [одного из участников экспедиции] Вани Дождева в этот день был день рождения. От этого было вдвойне приятнее.

Наше восхождение было седьмой попыткой взойти на Тулаги — и первой удачной. Вся экспедиция заняла меньше месяца. По возвращении мы подготовили детальное описание своего маршрута, чтобы потом этот опыт могли повторить и другие.

Я не считаю, что, чтобы взойти туда, мне потребовалось максимально преодолеть себя — это не самый сложный пик в моей карьере. Мы просто более грамотно построили маршрут, всё просчитали и сделали это. В альпинизме немалую долю в успехе предприятия занимает тактика.

В альпинизме немалую долю в успехе предприятия занимает тактика

Я не знаю, что будет в будущем. У меня нет задачи: прекратить или не прекратить [заниматься альпинизмом]. Есть возможность — ходим в горы, нет возможности — не ходим. Для этого также нужно много денег: прилететь в другую страну, получить пермит (разрешение на восхождение на гору — прим. «Бумаги»).

Каждый альпинист пытается минимизировать риск опасных ситуациях. Ты должен не делать глупости, а следить и за своими действиями, и за природой: за толщиной снежного покрова и ходом льдин.

Я не считаю, что альпинизм — для людей с особым устройством организма. Главное, грамотно выстраивать тренировочный процесс. Альпинизм, как и любой вид спорта, более или менее опасный для жизни, дает тебе чувство удовлетворения от сделанного. Ты получаешь удовольствие, выполнив задачу.

Если вы нашли опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl + Enter.

Футбол, хоккей, баскетбол, теннис, бокс, Формула-1 – все новости спорта на Sports.ru